|
 «Давным-давно на свете жили только поляки. Во всех странах. Потом у них отняли, Францию, Германию, Америку, Россию... А людей научили разговаривать на таких языках, которых никто не понимает». Но у поляков — все хорошо. Абсурд о национальном сознании — «У нас все хорошо» — по пьесе Дороты Масловской в постановке Гжегожа Яжины («ТР-Варшава») показали в Минске.
В маленькой варшавской квартирке живут дочка, мама и бабушка. Дочь рассекает по квартире в кроссовках на колесиках и хамит; мать варит лечо из отходов, выматывается на работе и обсуждает с соседкой материалы из популярного журнала о светской жизни «Не для тебя!»; а бабушка все пытается вспомнить и рассказать о первом дне Второй мировой войны. Но вдруг автору надоедает читать ремарки из-за сцены, он появляется пред зрителями, желая рассказать о своем гениальном фильме «Конь, который ездил верхом», — и вот квартира превращается в телестудию, ее жители — в зрителей, а действие — в интервью... А в конце, вообще оказывается, что и бабушки-то никакой на самом деле нет: в тот день, о котором она все не могла то вспомнить, то рассказать до конца, она погибла при бомбежке. И внучка кричит над её трупом: «Хлеба! Хлеба!».
Действие развивается в белом павильоне с меняющимися рисованными декорациями-видеоинсталляциями на его стенах, преимущественно в фронтальных мизансценах. Яжина подчиняет форму диктату текста и максимально старается приблизить героев к зрителям. Гротеск и сценическое пространство, ограниченное экранами, делают действие похожим на комикс — веселые картинки с типизированными — тинейждер-нигилистка; успешный художник, которого, то понимают, то не понимают; соседка — персонажами, напоминающих героев анекдотов.
«У нас все хорошо» — это сатирический абсурд, с достаточно реальным описанием мира (причем остросоциальным и точной географической отсылкой — Польша), время и место действия определенны, но неожиданно изменчивы вопреки законам логики. В размышлениях о том, что же такое польскость задействованы все слои населения: от обыкновенной женщины с лишним весом (после прихода которой уровень предметов в квартире поднимается на 40 см) и доходом ниже среднего до восторженной кинозрительницы, которая хочет почувствовать себя благодетельницей и везет конфеты в детский дом (правда, съедает их по дороге).
«Сестра играет с рыбным скелетом, завернутым в национальный флаг» — читают герои. Премьер-министр, по их мнению, похож на кабачок и одновременно на президента. Дочь в кроссовках на колесиках объявляет себя не полькой, а европейкой: «А польский я выучила по кассетам и дискам, которые оставила у нас домработница-полька!». В конце вообще существование польскости ставится под сомнение — откуда же ей взяться, если бабушка погибла в первый день Второй мировой войны, и ни дочка, ни внучка просто не могли у нее родиться? Но чем громче и заливистее смеются над собой поляки, тем меньше сомнений, что их национальное сознание погибло в первый день Второй мировой войны. Потому что смеяться над тем, чего не существует — невозможно.
 |
RSS feed Comments